Записки истребителя

Страница 26

РАЗГОВОР С ЛУКАВИНЫМ Полк перелетел еще ближе к линии фронта. На новом аэродроме открылись большие возможности: мы могли вылетать на перехват вражеских разведчиков и отражать бомбардировщиков с расчетом встречи их на линии фронта. Дежурили на аэродроме, как правило, поэскадрильно. .Время дежурства моей эскадрильи. Вырулив на старт, мы заняли готовность номер один. Вдруг с командного пункта в воздух взвилось ослепляюще белое пятно сигнальной ракеты. Почти машинально, в определенной последовательности, руки находят нужные рычаги, и через минуту двенадцать истребителей, взметая тучи серой пыли, пошли на взлет. В наушниках прозвучал спокойный голос начальника штаба: - Курс на аэродром Грязное, высота две тысячи бомбардировщики. Еще издали на подходе к намеченному пункту стали видны пожары. Восемь черных столбов поднимались вверх: это горели вражеские бомбардировщики. Оказалось, что истребители соседнего полка опередили нас и наголову разбили фашистов, не понеся никаких потерь. Сделав пару кругов над аэродромом соседей, я повел эскадрилью домой. Огорчала досадная случайность безрезультатного вылета. Но моя досада быстро рассеялась. Лишь только эскадрилья легла на обратный курс, как с поста наведения известили: "Противник в квадрате 2541, группа бомбардировщиков". - Разворот на сто восемьдесят градусов, за мной! подаю команду. Впереди на встречном курсе показалась группа "юнкерсов" под сильным прикрытием истребителей. "Мессершмитты" шли двумя ярусами: в верхнем - ударная группа, внизу - непосредственное прикрытие. Кто-то из летчиков передал: - Бомбардировщики прямо впереди, большая группа! В голосе излишнее волнение, оно может передаться всем. - Вижу! Вижу! - с нарочито подчеркнутым спокойствием отвечаю по радио и тут же твердо и уверенно: - За мной! Бей гадов! Атаковать решил на встречном курсе всем составом эскадрильи. Самолеты быстро построились для атаки. - Слава русскому оружию! - кричу перед самым открытием огня и нажимаю спуск. Удерживаю "лоб" бомбардировщика в перекрестие прицела. Мгновение . и вся эскадрилья, всадив в бомбардировщиков длинные пулеметные очереди, пронеслась на больших скоростях. "Мессершмитты" не успели даже опомниться, как два бомбардировщика, объятые пламенем, вошли в отвесное пикирование. Остальные, развернувшись, сбросили бомбы и в беспорядке начали уходить на свою территорию. - Вот и все, двух сбили - и по домам,- вырвалось у меня. Преследовать я не решился. Большинство летчиков участвует в бою впервые, а завязывать схватку с противником, превосходящим тебя в силах, значит, рисковать напрасными потерями. Риск не оправдан, тем более что главная задача выполнена: немцы не допущены к цели. На аэродроме я, поздравив молодых летчиков с боевым крещением, спросил: - Кто первым увидел бомбардировщиков? - Я, - ответил Лукавин. Может быть, это было и так, но в атаке Лукавин не участвовал. Когда вся наша эскадрилья неслась навстречу врагу, самолет Лукавина на огромной скорости прошел ниже бомбардировщиков и занял свое место в строю лишь после атаки. Но я решил не говорить сейчас об этом и спросил: - А кто сбил фашистов? Все молчали. - А кто видел сбитые самолеты? Выяснилось, что начала падения не видел никто, но все видели, как "юнкерсы" горели. - Что же они сами упали, что ли? - спросил я. - Это, наверное, сбили вы, - начал Варшавский. - А мне кажется, что вы. Не мог же я сбить сразу два самолета, стреляя по одному. Так оно и бывает, товарищи, особенно при лобовых атаках: летчик иногда не видит сбитого им противника. Подбитый самолет продолжает одну - две секунды лететь по инерции, а вы за это время проскакиваете мимо него. Сбитые самолеты решили записать не за группой, а за молодыми летчиками: в них нужно было закрепить уверенность в своих силах. Тем более что никто не мог сказать, кто именно сбил, все стреляли прицельно, и каждый имел право претендовать на удачную очередь. К вечеру командиры звеньев подготовились к коротким докладам о своих боевых действиях - разбор летного дня начал входить в наш быт. После разбора я решил поговорить с Лукавиным, пригласив для этой цели также Гаврилова и Семыкина. - Скажите, - обратился к Лукавину Гаврилов, - вы не замечаете за собой страха? Ну пусть не страха, это, может быть, и грубовато, а чувства повышенного беспокойства за свою жизнь? Лукавин стал возмущаться. - Почему я должен бояться? Вы же в кабине рядом со мной не сидите. С самого начала разговор принимал нехороший оборот. Лукавин демонстрировал свою наглость. Сквозь целлулоид планшета Лукавина был виден конверт. Очевидно, письмо из дому. Мне пришла в голову мысль узнать, что ему пишут. - Если не секрет, скажи, пожалуйста, от кого у тебя письмо? - От мамы. - Можно прочитать, что тебе пишут? А ты прочитай письмо моей матери . Мы обменялись конвертами. Читали молча, а потом я попросил Лукавина прочесть мое письмо вслух. "Бей, сынок, ненавистных фашистов, освобождай нашу Родину от этих басурманов негодных, а о нас не заботься, мы здесь, в тылу, как-нибудь пробьемся . Помоги вам господь сразить кровавого супостата, храни вас царица небесная, да поможет вам Георгий Победоносец", - заканчивала письмо моя верующая мать. Лукавин читал неохотно, точно отбывал наказание. - Ну вот, теперь послушаем письмо твоей матери. "Дорогой Вадик, почему ты не пишешь мне? Я страшно беспокоюсь за тебя. Ведь ты еще ребенок, и зачем только ты на фронте? Ах, как я жалею, что тогда не смогла тебя разубедить не поступать в военную школу. Окончил бы институт и работал у папы на заводе, а теперь я даже не знаю, где ты, известна лишь полевая почта. Напиши мне фамилию и имя твоего командира, я его попрошу, чтобы он не брал тебя с собой в опасные дела, а вообще-то и сам не лезь по своему детскому легкомыслию. Вы все, молодые, думаете, что вас и пуля не возьмет, а сколько гибнет людей! Вот читаю газеты один героизм вижу, а когда подумаю, что кроется за этими героическими поступками, становится страшно и в первую очередь за тебя, один отличится, а сто погибает ." Я остановился - не хватало желания дочитывать письмо, в котором оплакивался живой невредимый "ребенок" в двадцать три года. - Ты знаешь, товарищ Лукавин, сколько лет Кузьмину? - спросил его Гаврилов. - Не знаешь? Так вот - ему девятнадцать лет, а он уже командир звена. Как ты можешь остаться в стороне, если эскадрилья пойдет в атаку? Гаврилов помолчал в ожидании ответа и, не получив его, продолжал: - Вот что, давай условимся: с сегодняшнего дня ты эти мамины наставления забудь и начинай твердо шагать в ногу с эскадрильей. С беседы я уходил подавленный, с чувством человека, потерпевшего поражение. Все наши братские советы, уговоры, увещевания не дошли до сознания Лукавина. - Я напишу письмо его мамаше, пусть она не пичкает сына своей отсталой идеологией, - с возмущением говорил Гаврилов. - И отцу напишу. Пусть знает он, старый коммунист, партизан, как воспитан его сынок. Пусть подумает, что, кроме обязанностей директора завода, у него есть еще и обязанности отца. На следующий день Лукавин вылетал один раз. Встречи с противником не произошло, и поэтому заметить в летчике что-либо новое не представлялось возможным.

Страницы: 22 23 24 25 26 27 28 29 30