Записки истребителя

Страница 23

ЗА ПОПОЛНЕНИЕМ Отпраздновав встречу нового, 1943 года, мы погрузились в теплушки и выехали на переформирование. Перемена места всегда вызывает чувство возбуждения: новые события, встречи с новыми людьми . А тут еще необычная обстановка железнодорожного эшелона. Шутили, болтали, пели песни до полуночи, пока накаленная докрасна печка, сделанная из металлической бочки из-под горючего, не укротила своим жаром даже самых заядлых весельчаков. Проснулись от холода: дневальный на остановках не смог достать дров. Надо было позаботиться о тепле, а заодно - и о еде. Поезд стоял где-то среди составов, груженных лесом, рельсами, танками, пушками и людьми. Времени отправления никто не знал, в первую очередь отправляли эшелоны, идущие в сторону фронта. Начались осторожные вылазки за дровами. По очереди ходили к коменданту, его заместителю, однако безуспешно. Грозила перспектива ехать в холодном вагоне, но кому-то пришла в голову мысль взять дрова у самого коменданта. Так и сделали: через пятнадцать минут сухие дрова с шумом нагревали печку теплушки, а комендант ходил по путям и чертыхался по адресу похитителей. Ребята готовились к трапезе, доставали консервные банки, сыр. - Вот это здорово, - раздался голос Васильева. Думал, мясо, а это водичка . Смотрите, чистая водичка и немного. морковки . Неудачник глядел на товарищей растерянными глазами. Трофея, ничего не скажешь, - смеялся Орловский. - А мы тоже хороши, не посмотрели, что нам подсунули начпроды. Теперь уж не вернешь. Обладатели подобных банок незамедлительно начали проверять их содержимое посредством взбалтывания. Оказалось, что во всех литровых банках был бульон из овощей. - На што мне эта бульон. Мы привык мясо есть, возмущался Закиров. Вскоре в вагоне остались одни летчики, механики же исчезли. Возвратились они довольные, с видом победителей. Банки с бульоном походили на банки со свиным салом, поэтому бульон у механиков легко пошел в обмен на телятину, селедку, молоко. - Как же вам не стыдно, - возразил кто-то из неучаствовавших в этих обменных комбинациях. - Ведь вы обманули честных тружеников! - Нисколько, - бойко ответил за всех механик Костко. - Ни одного честного человека мы не обманули. Меняют спекулянты, чтобы заработать на этом в тройном размере. Ну и пусть зарабатывают . Ехали мы долго, казалось, полк навсегда стал на колеса. В пути устраивали вечера самодеятельности с участием всех без исключения. Разнообразием репертуара и мастерством исполнения особенно отличался Гудим. Он выразительно читал, пел с чувством, с настроением. Эти таланты инженера для меня были неожиданностью. Днем во время стоянок поезда комиссар эскадрильи Гаврилов проводил беседы или читал лекции. В этом отношении Гаврилов был чрезвычайно изобретателен. По одной - двум репликам он угадывал настроение присутствующих, их интерес и заводил беседу. Если надо, он мог превратить беседу в теоретический доклад, в лекцию. Причем это были не абстрактные рассуждения "на предмет" или "по поводу", а содержательный, наполненный фактами, примерами разговор, который увлекал и обогащал людей. Летчики уважали и любили комиссара. Через двенадцать дней мы приехали на станцию Земляное, на которой было три дома. Нам предстояло разместиться в двух больших землянках, вырытых еще летом. В землянках были устроены двухъярусные нары, поставлены печи из металлических бочек. Тепло и просторно, а что еще надо солдату! Томительный месяц прошел в ожидании переучивания на новой технике. Мы освоили конструкцию новых машин так, что любой вопрос, касался ли он двигателя, самолета, спецоборудования или вооружения, был каждому предельно ясен. - Теперь осталось только влезть во всасывающий патрубок и пройти невредимыми до выхлопного, - шутили летчики, ожидая дня, когда приступят к практическим занятиям. Наконец из запасного полка прибыли инженеры для проверки наших знаний. Прием зачетов обычно являлся предвестником полетов. И действительно, через два дня мы перебазировались. На новом месте нас прежде всего подвергли тщательной санитарной обработке, потом "разоружению": были сданы на склад ручные гранаты, трофейные пистолеты. Разместились мы в школе: на втором этаже бывалые, на первом - летчики из нового пополнения. Гаврилов, я и Кузьмин занялись изучением молодого летного состава эскадрильи. Вскоре мне прислали заместителя по летной части, старшего лейтенанта Семыкина, который сразу же включился в работу. Семыкин отличался завидной для летчика выдержкой, точностью и деловитостью. На фронте он еще не был, но обладал большим опытом подготовки кадров, полученным в авиашколе, где он работал инструктором. До сих пор мы летали на "харрикейнах". Теперь нас пересаживали на "яки". "Як" - замечательный отечественный скоростной, маневренный и мощный по вооружению истребитель. Слава его гремела по всем фронтам. Как радовались мы новой машине! Правда, наше восторженное чувство было несколько омрачено. Командир запасного полка выделил для полетов самый старый самолет. У командира был такой взгляд: учиться можно и на старом, не дай бог, поломка или что-либо еще более неприятное - зачем рисковать? Но я решительно запротестовал против этого. Весь мой летный опыт говорил, что первый полет надо произвести на безотказной машине. Как бы ни был опытен летчик, в первом полете его внимание полностью направлено на пилотирование, на "прочувствование" управляемости машины, на то, как он опирается на несущие его крылья. А что может произойти в условиях столь огромной занятости летчика при отказе материальной части, а отказ более вероятен на старом, изношенном самолете? При некотором сопротивлении самолет выделили новый. Первым в эскадрилье лечу я. "Як" превзошел все мои ожидания: машина стремительна, послушна и, я бы сказал, умна. "Харрикейн" по сравнению с ней кажется какой-то суздальской стариной. За мной поднимаются Орловский, Кузьмин, Егоров, затем все остальные. Все идет прекрасно. Уверенно взлетают, хорошо садятся. - Еще один летчик родился, - говорит Гаврилов после приземления очередного пилота. Он прав! С каждым вылетом рождался боевой летчик. Пусть еще и не мастер, не ас - это придет со временем, - но летчик, горящий желанием бить врага и владеющий новым самолетом. Потекли дни. За три месяца нам предстояло научить новое пополнение воевать так, как воевал наш полк, научить повадкам и тактическим приемам, выработанным коллективом бывалых. На воздушные бои, как основное для истребителя, я обращал особое внимание. Много пришлось потрудиться над групповой слетанностью. Молодые летчики были обучены полетам в паре и звене, но не летали в составе эскадрильи. Групповой слетанности нужно было обучить на повышенных скоростях и с применением маневра, максимально приблизить условия каждого полета к боевой действительности. Наступление весны принудило прекратить тренировку: размок аэродром. Было досадно, ибо срок отлета на фронт неумолимо приближался. Весенний и летний периоды обещали еще больший размах воздушных боев. На Кубани, где весна уже наступила, развернулись крупные воздушные сражения. В этих боях рождались новые приемы, новая тактика. Появилась "этажерка Покрышкина" и его замечательная формула: "Высота, скорость, маневр, огонь". Кажется, всего четыре слова, но если вникнуть в их содержание, перенести их на поле боя, - это целая школа. К нам на переформирование с Кубани стали приезжать истребительные полки. Опыт бывалых воинов надо было использовать, тем более что поговаривали о нашем направлении на Кубань. В апреле значительно потеплело, начало подсыхать. С утра до вечера мы не уходили с аэродрома, стараясь наверстать упущенное за дни распутицы. Молодые летчики с любовью и рвением выполняли все требования командиров. В сжатые сроки решалась одна задача за другой. Как только закончили групповую слетанность, приступили к обучению воздушным и наземным стрельбам, воздушным боям, сначала индивидуальным, а затем и групповым. Мы с Кузьминым не вылезали из кабин самолетов: нужно было "подраться" с каждым летчиком, чтобы лучше знать качество каждого, а заодно и выделить из них старших. Большие надежды подавали два молодых воина Варшавский и Аскирко. Они выделялись решительностью и быстрой смекалкой. Однако, когда я вызвал их на беседу с целью повышения по службе, оба начали упрашивать не делать этого. Выдвижение в старшие было связано с тем, что Аскирко и Варшавский должны были летать не в одной паре, а в разных, чего им чрезвычайно не хотелось. За это время они так привыкли друг к другу, так срослись, что раздельного существования в воздухе не мыслили. В конце апреля из Главного штаба Военно-воздушных сил прилетела инспекция, чтобы определить уровень нашей подготовки. Моя эскадрилья стала уже сколоченным боевым подразделением. Летчики научились вести воздушный бой, не отрываясь от ведущего, они пропитались фронтовым духом. Эскадрилья стала хорошей семьей даже для испорченного неправильным воспитанием Лукавина. Отец Лукавина почти не уделял своему единственному сыну внимания, а воспитание мамаши сводилось к сердобольному попечительству над "мальчиком". "Маменькин сынок" научился всему, кроме труда. В авиацию он пошел потому, что пребывание в ней рассматривал как развлечение. Стоило немалого труда "сломить" строптивый характер Лукавина, привить ему качества, нужные летчику. Общими силами коллектив делал это, хотя еще было не известно, как поведет себя Лукавин при встрече с врагом лицом к лицу. Беспредельную храбрость, стойкость, дисциплину, основанные на высоком сознании, за два месяца воспитать трудно. Эти качества приобретаются годами, они берут свое начало в семье и школе. В вопросах воспитания молодых летчиков не обходилось иногда и без спора. Уравновешенный и серьезный Гаврилов обычно говорил: - Мало у нас времени на учебу. Чтобы сформировать настоящего воздушного бойца, нужен, может быть, не один год. - Год? Что вы, товарищ комиссар. Столько времени учиться. А когда же тогда на фронт? - возражал Кузьмин. И, имея в виду Лукавина, которого недолюбливал, хитровато добавлял: - Иному и года мало. А, впрочем, один, два раза немец как следует всыплет - вот наука и привьется. - Это крайность, дорогой товарищ. Неопытный и недостаточно стойкий летчик в самый тяжелый момент боя может уйти и подставить под удар своих товарищей. - А где мы будем? Я первый его тогда начну воспитывать . - Делая ударение на последнем слове, Кузьмин складывал вместе большие пальцы рук, что означало нажим на гашетки пулемета. - Да пойми, - говорил уже более настойчиво Гаврилов, - нам не расстреливать своих летчиков нужно, а воспитывать. Надо добиться, чтобы они в воздухе держались друг за друга так, как держатся на земле. Вот что нужно. Споры заканчивались обычно победой комиссара. Я чувствовал, что Кузьмин в результате таких разговоров лучше постигает истину, становится тверже, убежденнее. Инспекция потребовала двух командиров эскадрилий для проверки по комплексному полету. Выделили меня и Рыбакова. Мы должны были пройти по треугольнику на высоте трехсот метров и, выйдя на полигон, поразить мишень. Все надлежало выполнить с точностью до одной минуты. Как и всякое ответственное задание, да еще в присутствии высокого начальства, вылет этот заставлял волноваться, хотя я и старался взять себя в руки. Самолет в воздухе. Развернувшись в точно назначенное время, прохожу над аэродромом. Разыгравшийся еще с ночи ветер сносит машину влево. Подобрав угол сноса, ввожу поправку в курс. Последний поворотный пункт - и самолет над полигоном стрельб. Беру ручку управления на себя, чтобы набрать необходимую высоту, но машина не слушается, а ручка без усилий срывается на меня. "Рули глубины", - как молния обожгла мысль. И тут же передаю по радио: - Отказали рули глубины . Левая рука почти машинально дала полный газ. В одну секунду выкрутил штурвал триммера руля глубины, затем открыл кабину, отстегнул плечевые ремни, приготовясь к прыжку. За несколько секунд самолет снизился до двухсот метров. Вот она, земля . Но за счет максимальной тяги самолет начал выходить из планирования и перешел в набор высоты. Стрелка высотомера поползла вверх. Непосредственная опасность для летчика миновала, но далеко не исчезла. Сесть все равно нельзя. Рано или поздно, но прыгать обязательно. Может быть, можно установить хотя бы причину аварии? Решаю летать, пока не выработается до последней капли топливо, чтобы самолет при ударе о землю не загорелся. И когда в баках не остается горючего, отворачиваю машину от аэродрома и выбрасываюсь за борт. Словно чьи-то невидимые и сильные руки схватывают меня и швыряют к хвосту самолета. Чувствую свободное падение и пытаюсь поймать кольцо, сейчас единственно существующий для меня предмет, но рука не находит его. Земля где-то далеко внизу, совсем не похожая на ту, что видишь из кабины. Наконец нахожу вытяжное кольцо. Рывок . Шуршание шелка, а затем динамический удар заполненного воздухом парашюта. Теперь можно осмотреться. Аэродром остался в стороне, ветром меня относит еще дальше. Нужно рассчитать приземление на ровное поле. Развернувшись лицом по ветру и подобрав стропы, скольжу в расчете опуститься на пашню, которая оказывается невдалеке. Перед самым приземлением понесло быстрее. Напрягаю все мышцы, встречаю землю вытянутыми вперед ногами и падаю на правый бок, как требует инструкция. Надутый ветром парашют безжалостно волочит по пашне. Я стараюсь поймать нижнюю стропу, но удается это не сразу. Наконец, стропа поймана и парашют укрощен. Самолет, упав без бензина, не загорелся. Комиссия установила, что на машину чьей-то злой рукой на заводе был поставлен надпиленный болт. В полете он разорвался, и тяги рулей глубины разъединились. Начали проверять остальные самолеты этой серии. Оказалось, что такие же болты стояли и на некоторых других машинах. Диверсия была продумана: внешне дефектный болт абсолютно ничем не отличался от исправного, с одной стороны была головка, с другой законтренная гайка, а под шарниром надрез. Как важна бдительность и особенно в нашем деле, где действительно ошибаться можно лишь один раз.

Страницы: 19 20 21 22 23 24 25 26 27